Все записи

Сказки для взрослых

Дом, который ушел

Дом жил в лесу. Ему было щекотно от людей и когда последние съехали, он незаметно ушел в тайгу. Случилось это ночью в канун Дня зимнего солнцестояния. Дом дождался глубокой тишины, когда даже чуткие собаки сопели в будках, а вечно страдающая бессонницей бабушка Лира задремала в кресле. Потом осторожно пошевелил ножками-сваями. Они затекли и не хотели слушаться, но мало-помалу дом вытащил их из земли. Потряс ими как собачонка, наклонился, чтобы стряхнуть с макушки снег. Где-то внутри поехал в сторону сервант, оставленный последними хозяевами, дзынькнула забытая кружка.

Дом сделал пару приседаний, разводя и сводя перила на крылечке. В печи поднялся клуб золы, дом застыл, будто прислушиваясь к чему-то:

— Ааа, ууу, аааап-чхи-и! – оглушительно гаркнул он, порвав линию электропередач.

Аккуратно смотал и повесил провода на столб. Попрощался с гаражом и баней и зашагал к лесу. Забор спешно распахнул на его пути ворота.. Скоро серая черепичная крыша исчезла среди деревьев.

В лесу жили снежные облака, синие тени и тишина. Не звонили будильники, не капризничали дети, не ссорились взрослые.

Он поселился у озера среди высоких елей и наслаждался одиночеством целую неделю. А потом к нему пришел лыжник. Бедняга потерялся и продрог, от отчаяния на ресницах у него дрожали злые сосульки. Конечно, дом его впустил, затопил печку, разложил диван. Утром лыжник вычистил золу в очаге и подмел за собой пол. Дому это понравилось.

Следующими жителями стали зайцы. Они так скакали от мороза, что лапы их истерлись и болели. Дом разместил их в кладовой, где было теплее всего и укрыл пледом.

С тех пор в холода дом спасал больших и маленьких, а летом у него был отпуск.

— Вот как бывает, — думал он, — хочешь уединиться, а находишь предназначение.

Миссис Лендерман

Миссис Лендерман ненавидела свою жизнь. Она была потомственной сказочницей и ведуньей, ела на завтрак тыквенные блинчики и гуляла по звездам. Домик в глубине волшебного леса ей также осточертел. Она смотрела на его кирпичные бока и острые выступы крыш и морщилась. Больше всего не любила она в нем гигансткий зимний сад, выстроенный дедом Замираниусом.

Лес был полон говорящих животных и добрых духов, на каждом шагу зеленели фосфорные грибы и краснели первые снегири. И это в разгар лета. Миссис Лендерман брезгливо сдвигала в сторону кончиком сиреневого ботинка траву-мураву. Рвала без конца пророчащие любовь ромашки.

Кудрявые волосы у миссис Лендерман были отвратительно рыжего цвета. По утрам она терла тонкий вздернутый носик смоченным в росе платком, чтобы веснушки стали бледнее. Миссис Лендерман мечтала быть брюнеткой, носить каре и жить в крохотной квартире на пятом этаже в центре большого города. Покупать на углу кофе и бежать на работу в офис.

Вместо этого ей приходилось читать Большую магическую энциклопедию, смахивать пыль с хихикающих от щекотки статуэток в библиотеке и варить зелье от ревматизма для престарелого (но все еще горячо любимого) мужа.

К своему семьдесят седьмому Рождеству миссис Лендерман совсем отчаялась. В лес пришла такая уютная зима, фонарики на звериных елках горели так нежно и так ярко одновременно, что ей хотелось завыть от тоски. Хлопнув дверью перед носом ничего не понимающего мужа, она спустилась в подвал. Достала древний мамин парик, остригла его, вымазала в саже и натянула на макушку (ведьмины натуральные стричь и красить бесполезно, их ничего не берет). Развела в давно нетопленном подвальном камине огонь, наварила глинтвейна и уснула тут же на мохнатом коврике.

Зося проснулась резко, будто кино включили. За окном дрались за краюшку черствого хлеба воробьи. Огромная ива мотала мокрыми ветками. Ровное гудение бесконечного потока машин внизу прерывалось вскриками клаксонов. Зося как обычно опаздывала, спешно чистила зубы, щурилась на растрепанное каре в зеркале. Потом вспомнила сон и сказала, особо ни к кому не обращаясь:

— Ну и дура вы, миссис Лендерман.

Есть контакт

Аня решила стать счастливой. Не с Нового Года, не с дня рождения, а прямо сейчас. Интернет под рукой, свободное время тоже. Его почти не отнимал хомяк Сережа, а работала Аня удаленно талантливым копирайтером. Так ее рекомендовали знакомым.

Все было у Ани, а счастья не было. Подруги как на подбор счастливицы и красавицы, не простые, с загогулинами. Одна активистка, другая психолог, третья эзотерик. Все с блогами и модными кофейными стаканами на аватарке.

— Хобби тебе нужно, дорогая, — томно вещала одна, — хоть вышивать начни, это снова модно. А лучше ткать.

— А лучше к нам в эко-поселение, — распевно говорила другая, случайно оказавшаяся в городе, — по росе утром пробежишься, никакая хворь не возьмет!

— Пока детские проблемы не решишь, ничего не получится, — чеканила медово-стальным голосом третья, психологиня.

Решила Аня начать с чистки кармы, по утрам читала мантры, по вечерам Стивена Кови. Раз в неделю ходила на кундалини-медитацию, потрястись с бухгалтерами и крановщиками в эзотерическом танце. Вслед за хомой стала веганом-сыроедом. Пила натощак намоленную воду. Пела «Ом» дворовым голубям и старательно сворачивалась в хитроумные асаны. Выбросила брюки, читала священные тексты, жгла свечки и желала всем счастья.

Бежала, в общем, без устали, а внутри было темно, как на давно сгоревшей подстанции. Аня так старательно строила отношения с Богом, что так ни разу с ним не поговорила. Контакта не было. Аня хмыкнула, села по-турецки перед обогревателем.

— Электрик души моей, если ты есть, восстанови контакты, — и зажмурилась.

Голоса в голове не было, свечений мистических и тому подобного. Зачесалась у Ани рука, правая. «Здороваться с кем-то буду», — привычно подумала девушка. Свернула коврик для йоги, выключила священную музыку, дала в ватсапе отбой подружке-психологу. Зуд не прекращался. Где-то внутри Аниной головы замигала искорка. Девушка села за стол, вытянула ладонь:

— Ну, чего тебе надо-то? Или это связь особая? Зачесалась пятка – пора на расстановки, левая мочка – пора прощать обидчиков?

Рука потянулась к красной ручке, привезенной в прошлом году из Германии. В блокноте со списками покупок нашелся свободный лист. «Жила-была девочка, у которой сели батарейки…», писала Аня. Ручка поскрипывала, шуршал блокнот. Где-то в районе Аниного сердца робко зажглась первая крохотная желтая лампочка.

— Есть контакт, — улыбнулся электрик, — еще одна душа на связи.

Про Аркадия Борисовича

Аркадий Борисович детей не любил и потому писал для них рассказы. Они выходили тяжелые, монолитные как кирпичи с соседней стройки. Их обходил стороной даже сын Володя, вежливо ускользавший каждый раз, когда на столе в зале появлялась новая стопка бумаг. Читать и слушать поучительные истории было невмоготу, а отца обижать не хотелось.

Аркадий Борисович тяжело вздыхал, прятал поглубже раздражение и обиду и уходил в ванную. Там долго смотрел на одутловатое лицо с мрачными носогубными складками, на остатки волос по бокам и сияющую лысину. Умывался прохладной водой и решал, в следующий раз напишет так, что прихвостни из городского союза писателей приползут сами и будут умолять включить рассказ в сборник. А он еще подумает.

Больше чем членов союза, не любил современных детских писателей. О чем они вообще думают? Какую книжку ни возьми, фарс, пустая фантазия, нереальные персонажи. Дети должны становиться достойными членами общества, а не витать в бесплодных мечтах. Чему может научить ребенка говорящий баран? А феи? А драконы? Вновь утвердившись мысленно в своем превосходстве, Аркадий Борисович успокаивался. Он просто еще не дождался своего часа. Крепкий, круто подслащенный чай окончательно приводил его в чувство.

Жена чаяния Аркадия не поддерживала, но и не осуждала, и на том спасибо. Мужчина ее понимал, на старости лет удариться в литературу – та еще блажь. Но осознание важной миссии по воспитанию подрастающего поколения снова и снова заставляла его браться за ручку. Благо, было о чем рассказать. Почти сорок лет отдал на процветание родного завода, где честно трудился инженером. На заслуженный отдых его проводили как полагается: под бутылочку горькой и обещания не забывать старых друзей. Аркадий Борисович осознавал, что дала ему страна и общество и был полон решимости этот долг вернуть. Мысль о писательстве пришла не сразу.

Одним мутным, влажным и душным апрельским вечером долго стоял на балконе. Смотрел вдаль, на череду мягких, тяжелых облаков, вытянувшихся грядами вдоль горизонта. Старался придать думам благородное направление, но в голову лезла ерунда, вроде неоплаченных счетов по квартплате и барахлящего движка железного коня. За крышами многоэтажек дымилась гигантская красно-белая труба завода. Аркадий Борисович вспомнил производство, планерки, командировки. Работу особо не любил, но сейчас подумал, что никогда не вернется туда и сердце зашлось.

Мысленным взором оглядел опрятную, простенькую двушку, которую жена выбила на работе еще до перестройки. Куда ему теперь отсюда? Неужели, жизнь так и пройдет серым пятном? Бездействовать было не в характере Аркадия Борисовича, пока мог наносить пользу, стремился делать это всеми силами. Вспомнив, что в студенчестве заведовал заводской малотиражкой на практике, решил попробовать себя на писательской ниве. Благо, именно его письма в ЖЭК и вышестоящие инстанции приводили к внеочередному ремонту подъезда или замене старых труб в подвале. Жилкомиссия двадцать девятого дома по улице Ленина сдувала с него за это пылинки.

Первые неудачи неприятно удивили Аркадия Борисовича, он привык методично приходить к успеху во всем, за что брался. Но неожиданно, методичность и логичность не способствовали писательской популярности. Мужчина пришел к выводу, что рассказам не хватает веса, значимости. Решил обратиться к народной мудрости, взял с полки сына сборник пословиц и поговорок и с тех пор основывал рассказы на них. Особенно ему нравилась история про паренька с механического завода, который пусть и с трудом, но смог вытащить рыбку из пруда и стать ведущим инженером. На очередную встречу с литераторами городка он летел как на первое свидание. В папке лежал рассказ, который, наконец, покажет им, кто есть кто. Разделительной полосой ляжет на творчество Аркадия Борисовича, закрывая унылое «до» на пути к ошеломительному «после».

Забежал по дороге в продуктовый, прихватить торт к традиционному чаепитию заседания литобъединения. За прилавком стояла Соня, работавшая здесь с самой школы. Белокурые букли давно потеряли сияние и упругость, но упорно поддерживались заграничными электробигудями. Первые морщинки Соня закрашивала синим карандашом для глаз, одевалась исключительно в цветочные платья. Глядя на нее казалось, что где-то за углом идут съемки новогоднего «Огонька». Аркадий Борисович обычно не любил бойкую продавщицу, но сегодня был особенный день, и он сделал девушке комплимент:

— Софья Павловна, вам исключительно идет этот жизнерадостный бирюзовый!

— Благодарю, — зарделась, слегка напуганная улыбкой обычно хмурого соседа Соня, — у кого-то день рождения? Сейчас я вам самый лучший тортик выберу. Нет, этот не берите, он у нас месяц лежит. Никак сбыть не можем.

Аркадий Борисович поморщился, глуховатая старушка из первого подъезда, изучавшая хлебные полки подозрительно покосилась на Соню.

— Видите ли, Софья Павловна, я в некотором роде писателем сделался, вот – смущенно крякнул Аркадий.

Соня всплеснула руками, собственный писатель в доме!

— Знаете, вам надо вступить в клуб моей тетки. Она страсть как писателей любит. Каждую среду собираются в библиотеке при школе. Ой, сегодня как раз среда! Сходите, она будет рада! У них там старичок смешной завелся, она говорит, закидывает кипами рассказов, один скучнее другого! То про завод пишет, то еще что! – смех Сони рассыпался в воздухе звоном хрустальных колокольчиков.

Аркадий Борисович вспомнил, где-то на востоке колокольчики звучат на похоронах. Конечно, он знал эту тетку и именно в ее клуб спешил. Внезапно потеряв к тортам всякий интерес, воспылал благородной яростью. Тема завода – его конек. Насмехаться над коллегами прилюдно – верх бестактности! Сейчас он все выскажет этой сморщенной Лариске. А он еще провожал ее в юности, тьфу ты! Нашел кого выбирать. Соня приоткрыла ротик, глядя вслед вылетевшему из магазина мужчине.

— А что я такого сказала?

Старушка не ответила, мрачно бухнув на прилавок кирпичик «Бородинского».

Есть ли сила сравнимая с энергией злости? Аркадий Борисович мчался к школе, забыв застегнуть портфель. Одышка настигла его, он расталкивал прохожих, спотыкался, но усердно спешил вперед. Из-за туч выглянуло солнце. Тротуар, превратившийся после непродолжительной оттепели в форменный каток, ласково заблестел под ногами идущих.

Аркадий Борисович успел подумать что-то про нерадивых работников ЖЭУ и даже начал мысленно составлять очередную жалобу, когда инерция и неумолимый закон гравитации заставили его крепко приложиться затылком об лед. Перед глазами поплыли пятна. Аркадий Борисович лежал посреди тротуара и чувствовал, как тает репутация солидного инженера и писателя. Поток прохожих разделился на два ручейка, обтекавших грузное тело мужчины. Люди заглядывали в лицо и шарахались от глуповатой улыбки — ясное дело, пьян.

Аркадий лежал и думал. Портфель его отлетел далеко в сторону и из старой распахнутой кожаной пасти летели листки с тем самым рассказом. На них наступали люди, ветерок уносил их дальше и дальше. Впервые за много лет он смотрел прямо в небо и думал, что таким глубоким и синим оно бывает только в детстве. Прямо в ухо гаркнула ворона. Аркадий встрепенулся. Медленно сел. В придорожных лужах летели отраженья облаков, солнце слепило, заставляя жмуриться и мечтать о лете. Аркадий встал, доковылял до портфеля. Отряхнул его, защелкнул замок. Затылок ощутимо болел, левую руку саднило, но мужчина продолжал улыбаться.

Он вспомнил, как сто лет назад, точнее, полвека, он так же бежал в школу и растянулся на углу у почты. Незнакомый мальчик принялся его поднимать, помог собрать разлетевшиеся книжки. Аркадий ясно вспомнил, что глаза у друга были светло-зеленые, а на носу сидела россыпь веснушек. Вспомнил, как потом много лет ездили к пруду на велосипедах, строили лодку и чуть не утонули, как хотели сбежать в Африку, но родители поймали на железнодорожном вокзале и еще много чего.

Аркадий Борисович бежал к дому и повторял про себя первую строчку. Ходить на литсобрания стало совершенно некогда.

Как Простокуча и Нефёд слесарю Коле невесту сватали

Привидения в наши дни живут в нечеловеческих условиях.  Люди смеются над кентервильским приведением, а я плачу. Ошибаетесь, если думаете, что вас пугать приятно. У старика из Кентервилля было что-то не так с головой.

Живу я в шахте лифта, очень удобно подвывать под лязги адской машины. Ничего мрачнее этого подъезда не нашел. Хотел сначала поселиться на лестнице, но ее оккупировали бомжи. Зато в шахту лифта удобно падать с трагическим видом. Люблю прощаться мысленно с женой Марусей, детьми, кошкой и сигать в мрачную темную трубу. Пусть жены, детей и кота у меня нет, но лететь под грустные мысли веселее. Все ж развлечение.

Зовут меня Простокуча, мне 98 лет. Пятьдесят из них я провел в образе призрака. Нефёд из мусоропровода зовет меня салагой. Мы с ним не дружим, я побаиваюсь упырей.

Смутно помню, раньше был сантехником. Даже жена была. Вроде. Зато гараж помню, приятелей. Как выпивали зимой в мороз. Не дошел я, уснул в сугробе.

Поначалу старался народ пугать, привидение, все-таки. Потом скучно стало, да и перестали бояться. В прошлом году по ошибке забрался в лифт с двумя пацанами, а им хоть бы хны! Достали телефоны и давай снимать. Говорю же, жизнь не жизнь теперь, даже если ты мертв.

Про туннели, чертей и ангелов не спрашивайте. Ничего не видел. А видел, не сказал бы. Жить надо настоящим. Хобби завести, например. Нефёд этикетки коллекционирует, у него их полный мусоропровод. Вызывают мусорщика, прочищают. Тогда Нефёд по полмесяца в депрессии лежит. Ничего хуже упыря в депрессии нет, прямо вам скажу. Потом снова копить начинает. Я пробовал сочинять стихи:

Лечу я снова в шахту лифта,

Мелькают мимо этажи.

Не знаю, мертвый или жив я?

А тени мне: «Скольжи, скольжи…»

Нефёд с моих стихов плюется, говорит, слова «скольжи» не бывает. Как же не бывает, если я его только что придумал?  Жить было скучно, хоть топись. Я пробовал, в канализации. Это не только бесполезно, но и унизительно.

А потом в наш подъезд пришел Коля. Я встретил его на лестнице, когда возвращался от бомжей. Слушал лекцию о позднем Ренессансе. Коля сидел, уткнув лицо в колени. Пшеничные кудри завитками закручивались вокруг серой кепочки. Крепкие рабочие руки были испещрены шрамами и ожогами. Рядом валялись смятые цветы. Коля вскинулся, слепо глядя в пустоту. Широкая ладонь нащупала осколок чьей-то бутылки, примерилась к запястью. Я осерчал. Конечно, с соседом по шахте лифта было бы веселее, но я так не мог. Бросился и выбил злосчастный осколок из рук Коли. Дальше все по сценарию:

— Кто здесь? Аааааа, ААААААА!

— Да не ори ты, шалый! Бомжей напугаешь…

— Кто ты? Сгинь, сгинь!

— Вообще-то, я тут живу! Так что, сгинь-ка ты сам! – рассердился я.

Кажется, скоро он решил – настигла белочка. А выговориться хотелось.

— Не нужен ей слесарь, видите ли, — плакался Коля.

Нефёд хихикал из мусоропровода. Я вспомнил Марину с восьмого этажа, хозяйственная, добрая. Бомжей подъездных пирожками подкармливает. Такой мужик как Коля ей самое то. Принца ждет, что ли. Тогда уж двух, на каждые пятьдесят из ста Марининых килограмм. Лифт под ней стонет, жалко слушать. Колю тоже жалко. Решил помочь.

— А как? – недоверчиво распахнул наивные глаза Коля.

Мы пошли к Анатолию Евстигнеевичу с первого этажа, он как раз закончил рассказывать про Ренессанс. За стихотворение о любви Коля подарил ему пачку сигарет и пообещал старую куртку. Пока шли обратно Коля бормотал: «Мне бы только смотреть на тебя… мне бы только смотреть на тебя…» Отправил его за нормальным букетом вместо невнятной веточки хризантем. Сто одну розу не принес, но 19 штук сообразил. И то хорошо, учитывая слесарские зарплаты.

Договорились так, когда Марина будет возвращаться домой, я остановлю лифт. Промаринуем Марину с полчасика, потом ее вызволит рыцарь Коля. С цветами и стихами. Нефёда назначили следить за ее приходом, ради этого он даже вылез из мусорки. Если бы Марина знала, что в засаде на нее сидит привидение, упырь и Коля, не раздумывая переехала бы. Прямо так, без вещей. Блажен неведающий.

Лифт, как обычно, крякнул под Марининым весом и со стоном поехал вверх. Дальше дело техники. По условному сигналу Коля крикнул в шахту, раздвинув могучими руками створки лифта на восьмом этаже:

— Мариночка! Сейчас я спасу тебя, держись!

— Коля? Это ты? Я так устала сидеть тут, вытащи меня, пожалуйста!

Грудь Коли выгнулась колесом, издав победоносный рык он принялся открывать двери в шахту лифта. Такую бы силищу, да на благое дело! Прыгнул Коля быстрее, чем мы успели слово сказать

— Во, дурак, — изумился Нефёд.

Больше лифт сдерживать я не мог, он медленно, но верно поехал вниз. Когда их вызволили, Марина почему-то не ругалась, смотрела на Колю влюбленными глазами. Зарылась носом в бордовый шелк лепестков. Коля все декламировал: «Поступь нежная, легкий стан…» Нефёд снова хихикал.

Нога у Коли срослась быстро, Марина потом его долго выхаживала. А Коля нам початую бутыль коньяку подарил.

Мы ее с Нефедом еще месяц нюхали, пока запах не выветрился.

Тараканы Агаты

Агата знала, что дяде Сэлвину доверять нельзя. Стоило ей поддаться на уговоры и вот во что превратилась квартира!

— Тараканов в голове травить легко, милочка! – говорил он, — Обсыпься порошком, что я тебе дал, три раза чихни и тут же бросайся вон из дома. Тараканы побегут за тобой, и ты их обманешь. Покружи пару кварталов и возвращайся.

Девушка так и сделала, только в дверях замешкалась, закрывая заедающий замок. На лестнице она еще слышала за собой топот маленьких ножек, а в холле все стихло. Куплю-ка я молока, решила Агата, приду, сварю какао и начну новую жизнь серьезной женщины!

Еще в прихожей она услышала жужжание и возню. В гостиной было столпотворение головных тараканов! Агата прислонилась к косяку.

Два таракана тащили блокнот и верещали:

— Сюда мы будем записывать чудеса! Каждый вечер и каждое утро!

Еще парочка оккупировала пылесос. Один, сидя верхом на его пластмассовом боку, крутил кнопку вкл-выкл, а второй, которого то задувало, то выдувало из трубы заразительно хохотал.

Один таракан лежал в крохотной ванне из кукольного набора и читал чудовищную бульварную газетенку.

— Так и думал, — сказал он, перелистнув страницу, — разведутся до конца года!

Кто-то играл в карты, кто-то увлеченно играл с сагатами, пока остальные толпились вокруг издавая жужжание и тарахтя как мини-холодильники «Полюс».

К удовольствию Агаты, они натащили кучу книг.

— Похоже, придется научиться с вами жить, — в конце концов сказала она. – уж если порошок дядюшки Сэлвина не помог…

Сказка-звукопись

Сны леса

В моем животе сосны и ели. Макушка заросла березами, а за плечами малинник. Свистом стреляет в ухо трясогузка, а я отворачиваюсь, хочу спать. С другого бока подкрадывается дятел и ну тяжело трещать в висок. Ложусь на спину, сминая заросли боярышника, ветки подо мной тоже трещат. Из кустов выбирается жулан, он только называется обыкновенный, а петь умеет за весь лес.

— Чевой-то не чуешь меня – обиженно чирикает он, — чудишь ты, а чахнуть мне!

И – порх! – нет его.

А я устал.

Пушистые облака цепляются за верхушки сосен, рвутся и плывут дальше шелковыми тряпочками. Вот бы заснуть и забыть, что я лес. Что в левом рукаве у меня гудит бекас, а в кармашке брюк трещат кукушата. Столько лет стою словно связанный, а уйти не умею. Да и не хочется. Поспать бы только. Они ведь и к ночи не угомонятся.

— Чак-чак, — частит лесной конек, вторит ему черный дрозд, — чок-чок.

— Хрррр, — хрипит дрозд-рябинник, а камышовка отвечает, — пинь-пинь-чррррр.

Это для людей. А я слышу ворчание конька:

— Чавкаете и чавкаете, жизни нет от вас!

— Что ты, что ты! – утихомиривает его со всеми дружный черный дрозд.

— Харчевничаешь ты сам хрустко, а еще храпишь! – заводится его двоюродный брат дрозд-рябинник.

— Чрезвычайно чудный чай заварила я, пить чай, чай пить! – мирит всех камышовка.

Так и живу. Ежи шныряют, лисицы тявкают да трескуче тянет песню чиж. А высплюсь зимой, когда снежной шапкой утихомирит их декабрь.

Кактусы и лютики

Кактус коварно впился в бок Марьи Павловны.

— Товарищ, что вы себе позволяете? И так автобус битком, а еще вы тут со своим плохим настроением! – взвизгнула она.

Ответный кактус сбил очки с носа сухого как осенний лист старичка. Он тут же схватился за свой:

— Вот поколение! Ничему вас не научили! Пропащие!

— А кому учить-то? – лениво отозвался паренек с тоннелем в ухе, — вы и не научили.

Кактус его был крохотный и мягкий, но раздувшейся от негодования кондукторше хватило. В пассажиров полетела кактусная пулеметная очередь:

— Да я! Да вас! Контролеров на вас нет! А ну показывай пропуска заново, небось поддельные!

Все кактусы перехватила девушка с розовыми наушниками, открыла на миг форточку и вниз их!

— Вечер, устали все, что нам кактусы? Нам еще сорок минут вместе трястись, — она протянула кондукторше невесть откуда взявшийся василек, — в цвет ваших глаз, а люди с васильковыми глазами злыми не бывают.

Пассажиры смутились, замолчали. Один за другим стали разворачиваться букеты.

— Бордовые розы это поцелуй в лагере. Мне четырнадцать было, он меня поцеловал прямо в зубы и я убежала. А эти лютики у вас красками пахнут?

— Да, масляными. На втором курсе худлита папа телевизор продал, чтобы я экзамен сдала. Первая в потоке!

— А мои ирисы шуршат страницами первой книжки. Иногда по ночам читают стихи цветочным шепотом.

Старенький летающий пазик привычно летел по маршруту №34. В окна царапался дождь, в щели тянуло сквозняком. А внутри были тропики, в которых смешался аромат цветов и лучи невидимого, но очень жаркого солнца.

Монолог розетки

У меня хронический гайморит из-за штепселей. Целыми днями в нос разную технику включают.

— Ты слишком контактная, — говорит мне прабабушка радио-розетка, — нельзя быть такой добродушной, сожгут с потрохами.

А мне нравится общаться с разными приборами, узнавать мир. Одну микроволновку не понимаю, она из Китая. Отечественный пылесос все больше молчит, но если заведется… Бурчит, бурчит и как взвоет! В первый раз думала, инфаркт хватит, хорошо у меня контакты крепкие. А пылесос подъест пыль по углам и на боковую. Кружевной торшер меня успокаивает:

— И это пройдет, розетка, милая, подумаешь об этом завтра.

Торшер начитанный, наш дед возле него книжками шуршит. Но веселее всего с гирляндой. У меня от нее пузырики в нос бьют и настроение хохотательное. Она говорит, что жизнь одна и надо успеть нарадоваться. Начнешь ей отвечать, а она:

— Огоньки, построились и-и-и, побежали!

И смеется. Разношерстная у нас компания. Щиток то и дело для развлечения пробки выбивает, так уютнее, говорит. Жгут тогда хозяева свечи, а я отдыхаю душой и корпусом.

Ладно, пора мне. Хозяйка снова весы выбросила. Чувствую, молоть нам скоро с блендером смузи из шпината. Беее.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.